Наша группа ВК
Таймлайн

Vesta : Ramirez
Kravetz
Добро пожаловать в прекрасный Мидгард, который был [порабощен] возглавлен великим богом Локи в январе 2017! Его Армия долго и упорно шла к этой [кровавой резне] победе, дабы воцарить [свои порядки] окончательный и бесповоротный мир для всех жителей Земли. Теперь царство Локи больше напоминает утопию, а люди [пытаются организовать Сопротивление] счастливы и готовы [отомстить Локи и его Армии за их зверства] строить Новый мир!
В игре: 12.2017 | NC-21 | Эпизодическая система

Loki's Army

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Loki's Army » Архив эпизодов » Give me fire, burning hell


Give me fire, burning hell

Сообщений 1 страница 11 из 11

1


GIVE ME FIRE, BURNING HELL


https://68.media.tumblr.com/0e54dccf8f4024fe3280104d03cd396a/tumblr_ov3r3g9UOB1qhj6v0o4_r1_250.gif

https://68.media.tumblr.com/a853ef975f273ef1225221e444a4c2c9/tumblr_ov3r3g9UOB1qhj6v0o3_250.gif


David Cole, Shelly Woods


Время

Место

1990

Town Springs


+1

2

[AVA]http://joxi.ru/n2YvenvtjkewGA.png[/AVA]
Бедность не порок. И ничто не порок, кроме порока.
Пороки прописаны в обшитой черной кожей книжонке под подушкой у Марты. Возлияния - порок. Ложь - порок. Насилие - в какой-то мере. Прелюбодеяние - ставьте прочерк.
Нелюбовь в ближнему своему - первым в списке.
Если бы Коул мог, он давно бы расстрелял этот прогнивший город к чертовой матери. Нет, не так. Он мог. Проблема была в том, что он мог.

Кофе в участке на вкус как пластик. Он гадкий. Привычно-гадкий. За 13 лет сменились 4 секретарши и 5 кофейных автоматов, но вкус все тот же. И все равно он был лучше мартиного ежедневного "сдобрымутромдорогой" - слабое варево со вкусом детской присыпки и цвета начинки подгузников. Любой предмет, любое явление в доме, от рассвета до заката, до полуночных истерик и слез в подушку, было пропитано "этим". Разбросанные игрушки. Несделанные уроки. Разлитое молоко и вечные смеси детского питания. Крики. Слезы страха. Отцовский ремень как универсальный способ прекратить любой конфликт.
Раздражение как вечный синоним проклятием сплюнутого "дети".
В четвертый раз забирая Марту из соседнего роддома (акушеру в родном Таун-спрингс не стоило доверить даже отелившуюся корову), он уже знал, что келоидные рубцы на ее животе никогда не исчезнут. Уродливые белые растяжки под обвисшей грудью. Усталое, заплывшее лицо, вечно жалобный тон. Заискивающие взгляды: мужчина в доме. Бесконечные упреки: кормилец. Бесконечные требования: отец.
Скудная зарплата ради обещания скудной пенсии. Скупые часы за семейным ужином: пятеро галдящих ртов, пережевывающих, чавкающих своей рутиной, как скот излюбленной жвачкой. Один из этих ртов он когда-страстно целовал у алтаря, давая пустые клятвы.
Клятвопреступленичество: порок. Запишите в список.

***
Не надо думать.
Когда он вжимает ее в край стола и задирает клетчатую плиссированную юбку, остаются только две мысли: на сколько оборотов провернут ключ в двери кабинета и в который из ящиков засунута пачка презервативов. Туго обтянутая школьной блузкой грудь ложится поверх утренних отчетов, сминает бумаги, и эти ее вечно расхристанные кудри - лезут куда попадя, в папки, в чашку, разметываются по поверхности, причесалась бы, дрянь. Он собирает их одним движением, наматывает на кулак и резким жестом тянет назад. Рычит:
- Тихо.
Молчит.
Умная девочка.

Когда она уходит, на ходу оправляя складки юбки и лямку портфеля - на часах без пяти одиннадцать. Среда, два пропущенных урока.
Его старший сын сейчас прилежно чертит задачки с треугольникам в классе математики. Сегодня родительское собрание, на которое он не явится, как не являлся последние 6 лет. Работа.
- Ты ничего не забыла?
Коул толкает из-под стола ногой скомканную тряпку - дешевое розовое кружево трусиков по 2$ на распродаже в супермаркете.
Усмехается язвительно, пожимает плечом и хлопает дверью на прощание.
Спустя 10 минут Коул обнаруживает, что эта стерва снова украла его сигареты.

***
Надо было просто запереть ее тогда в обезьяннике. Надеть наручники, запихнуть в участок, сдать судье наутро.
Быть хорошим копом и хорошим мужем. Делать свою работу. Ездить раз в месяц "к родителям" в Саут-энд и снимать подубитых шлюх в придорожных мотелях.
Не мешать выплески глухого раздражения и до безумия приторный запах девичьих духов.
Не прятать шерифский значок и пропитую совесть в задний карман брюк, чтобы трахать в лесу обдолбанную старшеклассницу.
Чтобы потом сорвало крышу. Еще раз. И еще.
Он ненавидел ее - быть может, чуть меньше, чем воскресные обеды, домашнюю заботу и собственных детей.
Он пересажал бы весь тот сброд, с которым она якшается, от наркодилеров до малолетних проституток - клеток в его участке не хватит и на треть.
Если бы он мог, задушил бы ее голыми руками. Проблема была в том, что он мог.

+5

3

Ее семья - не самая богатая в этом богом забытом городке. И родителям, если честно, абсолютно на нее плевать.
- Привет, милая, как дела в школе?
Она останавливается у первой ступеньки, ведущей на второй этаж, закатывает глаза:
- Все как всегда.
- Что будешь делать вечером?
- Я к Рейчел в гости.
Вот и весь разговор. С понедельника по пятницу - две стандартные фразы, в выходные - предложения съездить к тетушке на ужин.
Последний раз Шелли топтала ковры своей тети Мэй четыре года назад. Уже тогда занавески кофейно-розового цвета с молочными кисточками на концах вызывали у нее стойкий рвотный рефлекс.
Нет, спасибо, мама, у меня дела.
Малолетней Вудс плевать на родителей так же, как и им на нее. В детстве их внимание было очень сложно завоевать. Помогали только скандалы и актерская игра. А теперь, когда у Шелли есть внимание половины мужчин Таун-Спрингса, зачем ей эти скучные старики?

Мистер Харрисон, школьный учитель, замдиректор, упорно тянет ее оценки по физике и помогает с другими преподавателями. А еще с жалобами на "недостойное поведение", рапортами и вечными прогулами.
Трей Маккорни, который держит самый популярный в городе дайнер, вечно угощает девчонку вишневыми пирогами, кофе и молочными коктейлями - нужно только удачно прийти в то время, когда он забегает проверить дела.
Заместитель шерифа, мистер Баттерс, частенько подвозит ее до дома, когда встречает на улице, угощает пончиками. А если приезжает на очередной вызов, в котором она "замешана" - отпускает без лишних вопросов.
Местный бизнесмен Хаввок бегал за выпускницей три месяца, умудрялся слать цветы, многочисленные записки, даже деньги, и ни разу не попасться жене с очередным конвертом. Его сынок, одноклассник Вудс, все знал, но молчал и с завидной регулярностью запирался в туалете с фотографией той, что чуть не разрушила их семью.
Этот список можно продолжать, только смысла в этом нет. Не смотря на то, что Шелли знал весь небольшой городок, и у каждого мужчины была своя история знакомства с этой пасией, сама она отбирала себе лучших. В отличии от той же Рейчел, Джуди и прочих подруг, Вудс знала себе цену и никогда не заводила отношений "просто так". Деньги - неплохо, шантаж - возможно, доступ к запрещенному - то, что нужно.

Ее последний парень - дальнобойщик Бобби - вот уже пол года никого не подпускает к девчонке. Он всегда при деньгах. Имеет доступ к тому, что делает жизнь его подружки намного красочнее, быстрее и веселее. А еще водится не с самыми лучшими мужиками, за которыми бегают все неприлежные старшеклассницы.
По пятницам они часто собираются в баре на окраине города. Полиция сюда ездит через день. На яркой вывеске "У Миллера" перегорела пара букв, а надписи на стенах не стирают годами. Шелли так привыкла останавливаться на перекур возле входа, что злобно шипит, когда Рейчел без замедления тащит ее внутрь. Подруга не может дождаться встречи с Томом и порядком надоела непрекращающимся любовным бредом. Стоило бы напомнить ей, откуда она берет деньги на наркоту себе и своей прогнившей мамаше. Но по одному ее взгляду видно, что эта дура совсем мозги растеряла.
Вудс садится к Бобби на колени, обнимает его одной рукой, второй вливает в себя первые сто грамм виски. Уже давно не морщится и не запивает. Поцелуй после алкоголя особенно терпкий. Девчонка с довольством глядит на собравшихся за столом. В этой компании она чувствует себя королевой и ей это безмерно льстит. Впрочем, как всегда.

Два часа пролетают незаметно. Алкоголь не заканчивается, четыре пепельницы тлеют от количества окурков. Рейчел, кажется, перебрала и ластится к Тому, как мартовская кошка.
Лео говорит:
- Уже минут тридцать за столом на том конце бара сидит шериф Коул. Не отводит свои блядские глаза от нашего столика.
Бобби презрительно хмыкает, внутри Шелли кипит подогретая алкоголем кровь. Не злость, не раздражение, а крайне сильная уверенность в том, что она королева не только наркодилеров и малолетних шлюх, но и всего города. Тут все перед ней ходят по струнке и каждый мужик пляшет под ее дудку. Каждый, кроме этого чертового шерифа. Даже не смотря на то, что она может сдать его с потрохами.
Лора немного жалобно тянет:
- Ну вот, только хотела пойти припудрить носик.
Шелли молчит. Ждет, пока Дэвид выйдет на улицу, чтоб покурить (она знает его привычки), и под каким-то обычным предлогом тоже выходит из бара.
В руках щелкает зажигалка. Девчонка нагоняет Коула на углу, выдыхает в лицо знакомый запах:
- С каких это пор шериф и примерный семьянин проводит время в таком месте?
Но издевки недостаточно. Хочется не только уколоть, но и спровадить. Потому что нечего соваться на ее территорию.
- И какого хрена ты уже пол часа следишь за мной?

[NIC]Shelly Woods[/NIC]
[STA]only one step and you'll burn[/STA]
[AVA]http://s8.uploads.ru/t/tO3uG.gif[/AVA]

+3

4

[AVA]http://joxi.ru/n2YvenvtjkewGA.png[/AVA]
Дул северо-восточный. Мерзким ледяным порывом прямо за шиворот. Грубая свиная кожа воротника пропускала щель, и сквозняк задувал прямо в кости, по мокрому – вспотела шея. Напряжение, скрутившее мышцу жестким спазмом. Коул размял плечи, сочно хрустнул позвонками – боль никуда не исчезла. Впилась в самый нерв клыкастой змеей, паскуда.
Больше напряжения. Больше.
Слабее – из пережатой в пальцах сигареты сыпется трухлявый табак, крошевом на ботинки. Коул притопывает, сбивая дрянь - земля мерзлая и стылая, скована первым морозом.
В такую хрен войдет кирка, на два пальца от силы с десятого удара. К зиме труп не закопать - сбрасывают в кучи жухлой листвы, позже - в заваленный сугробом склон, не найдут до весны, если только койтоты не отыщут. Есть еще водопад, но это гиблое дело.
В Таун-Спрингс не было убийств уже 8 лет.
Мелке кражи, вождение в нетрезвом, легкие наркотики через границу. Неподеленное завещание подыхающего старика, пьяные драки по десятку на вечер, бытовые побои.
Он не поднимал руку на жену. За него это делал "зеленый бес". Так она звала это, так исповедовалась местному священнику. Когда преподобный, надравшись в хлам, пытался сесть за руль в метель, Дэвид без раздумий швырул его раскрасневшейся мордой в снег. От старика разило козлиной мочой и скисшим элем. Чем это было - должностным обязательством или спасением  никчемного мерзавца от ближайшего столба? оленя, перебегающего дорогу? пешехода?
На следующий день он вернется в молельный дом, чтобы исполнять другие должностные, о другом спасении.

Коул не верил в высшую мораль. Его собственная хромала на обе ноги, опираясь на костыль Конституции и статей уголовного кодекса.
Когда-то он верил, что справедливость достижима силовыми. Потом  просто делал, что привык.
На исходе не осталось и этого.
Они как зараза. Как ветряная оспа и коклюш в детском саду - переболеть должен каждый. Их не вылечишь. Не изолируешь. На месте одного вырастут трое.
Он не надеялся их изменить. Имел дело с конечными последствиями, не вдаваясь в корень зла. Легкие наркотики, легкий секс, мелкие кражи, мелкие душонки, разбитые носы, разбитые мечты.
Обычая дерьмовая жизнь.
Он перестал вмешиваться, он продался - и в Таун-Спрингс за последние 8 лет не произошло ни одного убийства.
Но почему же он до сих пор размышляет о том, что в мерзлой земле не вырыть свежую могилу?

- Следи за языком, - он бросает ей резко, наставительно, как дочери, твердым жестом выдирая из рук и втаптывая в подмерзшую грязь едва початую тонкую сигарету.
- Слушай, - Коул разворачивается с подветренной стороны, перекрывая холодные, заползающие под куцое распахнутое  пальтишко порывы шторма, - Не трепись, мать твою, а слушай.
Заткнулась. Ишь ты. Оскорбленно поджала губы - королева дешевой помойки, выдралась в люди, решила, что мир ограничен размерами кошелька, члена и заветной белой дорожки на коленке.
Дура.
- Справа от вас за угловым столом сидит тип в черной куртке с рыжей нашивкой на плече. В ближайшие полчаса ты поссоришься с Робертом Полсоном - да, со своим молокососом Бобби, найдешь повод обидеться, твоя проблема "как" - и уйдешь из бара с этим, с нашивкой. Поедешь, куда повезет. До границы. Будет лапать - найдешь, куда перепрятать.
Она возмущенно шипит, когда крохотный холодный маячок опускается за вырез декольте.
У Коула нет другого выхода.
- Ты ведь помнишь уговор? Давай без фокусов. Этот парень умеет проставляться выпивкой дороже, чем вся твоя шайка с потрохами. Сработаешь чисто - получишь сотку наличными вдовесок. Болтнешь лишнее - отрежу язык и скормлю псу Баттерса на завтрак, поняла?
В баре оживление: звон битого стекла, женский мат, визг электрогитары.
- Иди. Этой ночью я слежу за каждым твоим шагом.

+3

5

under the skin, against the skull
he put a little chip so that
he know it all
I think I might be scared
of that man and the way
he makes me feel afraid
■ ■ ■

Ее бы кто спрашивал, чего она хочет, как бы поступила, что было на уме.
Ее бы кто спрашивал.
Но как не слушали десять лет назад - так не слушают и сейчас. Плюют. Красивая мордашка, точеная фигура - как приговор. Как яркая вывеска мотеля: "Заезжай, пользуйся на здоровье". И сейчас она чувствует себя совсем паршиво, потому что не может отказать. Не может развернуться и уйти - сама виновата. Нечего было вставать с колен Бобби и переться за Коулом.
Нечего было тогда в лесу...
Холодный метал к разгоряченному телу, - и сразу пронзают мурашки. Холод ползет под пальто, под короткое платье, под кожу. Девчонка теряет всю свою спесь и начинает понимать, что влипла. Ноги на автомате возвращают немного протрезвевшую Вудс в бар.

Возле их столика неспокойно. Бобби опять разбили нос, а он, по показаниям Рейчел, чуть не разбил какому-то мудаку голову.
- И что, обязательно было... - спрашивает немного отстранено, но не успевает закончить.
- Мы уходим.
Шелли начинает злиться, хотя делает это специально, иначе никак. Ругаются они постоянно, зрителям не привыкать.
- Какого черта, Бобби. Меня это достало! Я пришла сюда отдохнуть, а не напороться на копов в очередной раз.
Но он ее не слушает. Зачем слушать куклу, которая красиво стоит рядом? Зачем слушать куклу, которая лучше всех в этом чертовом городе делает минет, а после пары дорожек кокаина танцует так, будто спустилась с небес?
Таких не слушают.
Бобби без лишних слов наклоняется, хватает девчонку за талию и перекидывает через плечо. Делает он так редко, зато действенно. Никакие протесты, кулаки и мат не изменяют того, что Шелли опускают на мерзлую, стылую землю за пределами бара. Рейчел с парой ребят выходят последними, пытаются не обращать внимания на очередной скандал и уходят в сторону парковки.
- Достал! Отпусти, - Вудс шипит, вырывает руку из цепкой хватки. Бобби уже не на шутку разозлился, такого своеволия он не терпит. Парень тянет к ней руку, то ли за волосы хочет схватить, то ли за воротник. Но не успевает - девчонка резко отклоняется в сторону:
- И вот так каждый гребаный раз! Отошла на две минуты, а ты уже пол бара разнес. Если не хочешь всю ночь торчать в участке - вали, а я остаюсь. Если не отстанешь - я на тебя заявление напишу.
Посленюю фразу произносит сквозь зубы, разворачивается и идет обратно в бар.
"...поссоришься с Робертом Полсоном."
Легко сказать. Да и начать легко, а вот отойти от нахлынувшей злости и обиды куда тяжелее.

Ближайшие минут пятнадцать девчонка сидит за барной стойкой. Пьет какую-то дешевую гадость - налички осталось совсем мало. Кидает взгляды на нужного человека и понемногу успокаивается. Забывает чертов наставнический тон и сигарету, которой даже не успела затянуться. Капли крови на рубашке и пугающе-злой взгляд. Забывает, что ею пользуется весь мир, а Таун-Спрингс - особенно.
Лучше просто не думать.
Через пол часа ее улыбка покоряет Пола - того самого, с рыжей нашивкой. Он старше ее лет на двадцать пять, а в кошельке хватает денег на самый дрогой виски (на тот, что не смердит помоями). Бабочка сама прилетела к обжигающему огню, главное - не упустить. Мужчина из кожи вон лезет: пытается заинтересовать, несмешно шутит, делает комплименты.
Шелли не слушает. Ей просто нужно сесть в его машину, потом выйти и... каким-то чудом вернуться домой. В последнем ящике комода двойное дно - там еще есть немного травы и, кажется, метамфетамин. Сегодня лучше не смешивать, но что-то из этого обязательно поможет сделать ночь не такой омерзительной.
Вудс не замечает, как они проезжают границу. Но волнение не дает ей окончательно расслабиться. Она открывает окно автомобиля. Морозный ночной воздух немного отрезвляет.
Она - обычная красивая девчонка, которую повезло снять в баре - не должна знать ничего об их маршруте, но страх берет свое:
- Ты не говорил, что живешь так далеко.

[NIC]Shelly Woods[/NIC]
[STA]only one step and you'll burn[/STA]
[AVA]http://s8.uploads.ru/t/tO3uG.gif[/AVA]

+2

6

[AVA]http://joxi.ru/n2YvenvtjkewGA.png[/AVA]
Тускло-рыжие сполохи прорезают ночь. Коул сворачивает на объездную, выключает фары, и сквозь знакомый разрыв в оградительной панели шоссе – была здесь авария, чинить спешат третий месяц – въезжает в редкий подлесок.
Темень и дикая поросль, сам черт ногу сломит, но Коулу черт не брат, как и испытанным четырем колесам.
Срезав крюк, который огибает проложенная кособокими идиотами дорога, он снова вернется на шоссе. Какое-то время асфальтная лента будет бежать, не мигая, угольной змеею, потом сзади, набирая скорость, вырулит задержавшийся на перекрытом переезде абрис знакомого форда.
Траффик не загружен – внимание водителя должно быть отвлечено. Вырезом декольте и бесконечными ногами из-под шлюшачьей короткой юбки, как вариант. Коул надеется, что она села на переднее пассажирское.

Привычка снимать значок и крутить в руке стала почти досадным недоразумением. Острые края звезды едва царапают огрубевшую ладонь: оборот, оборот, оборот. Символ закона, мерзкая привычка. Коул швыряет звезду в бардачок.
На рядовой полицейский выезд, на должностное расследование, на любой протокольный вариант он взял бы напарника. Хотя бы того же толстомордого рыжего Баттерса. Хотя бы зеленого новичка Джонза, из штанов выпрыгивающего ради шанса спустить курок, утирая молоко с губ. Хотя бы… удостоверение.
Будь она умнее непременно задалась бы вопросом, «почему».
Но она была еще умнее - достаточно, чтобы не задавать вопросов вообще.

Крохотный черный жук прослушки – в тепле и уюте там, куда мечтает сунуть нос половина Таун-спрингса, пока вторая половина успешно сует. Не только нос. Не только туда.
Надо было велеть ей болтать больше.
Надо было велеть ей молчать в тряпочку.
Для Коула опасно и одно, и другое.
«Далеко живешь».
Дура.
Он ловит себя на том, что злится – глухо, безотчетно и беспричинно злится от одного звука ее голоса.
Конечно, дура. Конечно, далеко. Провинциальная клуша: мирок, очерченный от и до родным крохотным городишкой. Ткнешь пальцем в небо – попадешь в исподнее: в Таун-спрингс слишком тесно чужим секретам, но Коул слишком хорошо знает лес за его пределами.
Объяснение проще куба льда в стакане виски: он увлекался охотой. Любой мужчина в любой глуши, если только его яйца не размякли на домашних пирогах, увлекается охотой. Но дело не в трофейных оленьих рогах над барной стойкой.

Он не узнал его ни в городе, ни в баре. Рыжий с нашивкой не знает его, не может знать, но Коул слишком хорошо запомнил его небритую рожу – от придури сна до мрака кошмара не забыть.
Так же, как не сможет забыть тисненную гравировку на ювелирном кубке.
«С любовью, Сара».
… всё было уничтожено. Всё было темно и глухо. Поздняя осень, стылая земля и тишина: ни следа, ни звука. Когда он обнаружил прореху, было поздно. Когда он вернулся, поздно было тоже. Черт бы побрал этих браконьеров. Коул мог бы арестовать его тогда прямо на месте, если бы тот не поднимал с земли блестящий в лунной проседи металлический предмет в тридцати метрах от…

«Вылезай. Приехали».
Коул оставил машину и последние минут десять продирается на своих двоих, беззвучно приминая к земле подгнившие листья и слизней среди валежника. Дом по типу местных лесничих похож на притон. Любая одноэтажная коробка похожа на притон, когда из затянутых непрозрачной пленкой окон пробивается тусклый свет, черный вход заблокирован металлоломом двух старых пикапов, а подъездная дорожка в окурках и битом стекле.
По наружным окнам – пять комнат, две освещены.
Мужские голоса – он различает четыре.
«Дом милый дом».
В ее кокетливом ответном смешке Коул слышит нотки истерики.
Не дом, скорее перевалочная база. Был ли смысл, стоил ли того риск? Столько времени… но отпечатки на металле, обернутом в пластик и правильно запечатанном, хранятся годами.

«С любовью, Сара».
Он мог продать его. Он мог избавиться спустя пару дней после заявлений о пропаже, догадавшись об улике.
Он мог хранить.
Он мог оказаться чертовски выгоден или чертовски опасен.

В Таун-спрингс за последние 8 лет не произошло ни одного убийства.
Но Коул слишком хорошо знал лес за его пределами.

Отредактировано David Cole (2017-09-11 21:25:43)

+3

7

Небольшой одноэтажный дом почти не выделяется на фоне густых деревьев и сумрака. Фары подъезжающей машины выхватывают его из общего пейзажа, как огромный склад давно забытого хлама. Наполовину мусор, наполовину сваленные брусья, что чудом держатся одно на другом.
Шелли выходит из машины и громко хлопает дверью - это все нервы. Такие мелочи иногда выдают с головой, но рыжий - далеко не из проницательных, уже шагает по направлению к боковому входу. Малолетняя Вудс плетется за ним, каблуки протыкают местами рыхлую землю. То ли тут часто машины ездят, то ли почва в лесной глуши не успевает так быстро промерзнуть, как возле магистрали.
В доме очень душно. Накурено, воняет сигаретным дымом, мужским потом, гарью, травкой, да чем угодно! Шелли по-началу дышит очень часто и резко, привыкает минуты через две. Да и то лишь потому, что шок и возмущение от происходящего перебивают весь физический дискомфорт.
В гостиной, совмещенной с кухней, сидят четверо - сомнительного вида мужчины, поглощенные второй бутылкой какого-то крепкого спиртного. Шелли пытается вжаться в стену, которая так кстати находится прямо за ее спиной. Весь этот подвыпивший сброд мгновенно переключает внимание на нее, что самой девчонке совершенно не нравится. Пол тем временем кладет свою огромную руку ей на плечи и прижимает к себе - представляет ее своим "друзьям", сально улыбается в ответ на возгласы из разряда "Какую красотку себе отхватил".
Шелли не то что бы никогда не попадает в неприятные ситуации, случается всякое. Иногда ей не удается выйти сухой из воды. Например, раньше она думала, что обвела шерифа вокруг пальца, подписавшись на самое меньшее из положенных ей зол. Теперь вот кардинально поменяла свое убеждение.
Случается всякое. От badtrip'ов и плохих выходов порой хочется и лезть на стенку, и прыгать в окно, и вены вскрывать. От обнародованных измен - размозжить пару-тройку голов. От правдивых ядовитых оскорблений - плеснуть в лицо кислотой. Жизнь - не подарок, об этом Вудс знает еще лет с пяти. Но чтобы вот так - мерзко, противно, отвратительно, страшно до накатывающей истерики, будто тебя раздели и бросили в смердящую яму к волкам - да никогда в жизни. И от осознания этого факта становится только хуже.
Пол уходит в другую комнату, совсем не заботясь о своей белокурой подружке.
Развлекайся сама.

Шелли пробирает мелкой дрожью, которая особенно заметна, если смотреть на ее тонкие пальцы.
Она замечает в комнате пепельницу и решает, что закурить сейчас - самый лучший выход. Никотин всегда успокаивает, сигареты четыре обязательно помогут. Будь она наедине сама с собой - скурила бы их разом, в один присест. Но пока нужно держать лицо. Из крохотной сумочки показывается красная пачка Malboro, черная зажигалка неуверенно кряхтит, шипит, шелестит, скребет, но никак не выдает огонь. Девчонка нервно трясет ею в руке, - а ведь все это под присмотром четырех пар глаз, - и под всеобщий смех швыряет испорченную вещь в мусорку, к куче пивных бутылок и... окровавленных тряпок?!
Шелли быстро отводит взгляд и наконец понимает, на что ее подписали. Вернее, не понимает, конечно, но остро чует неладное. К страху примешивается еще и злость, - Черт бы тебя побрал, Коул, какого хера ты впутываешь меня в очередное дерьмо, которое меня не касается? - и какая-то болезненная решительность. Вудс дает себе обещание долго не терпеть этот цирк и валить при первой возможности. То, что убежать из этого захолустья хрупкая семнадцатилетка не сможет никак, ее особо не волнует.
Выдохшаяся зажигалка летит в мусорку (хотя мусоркой можно назвать любой угол гостиной) и откровенно потешающиеся мужики достают парочку зиппо.
- Не расстраивайся, котенок, у меня есть для тебя огонь, - отвратительным голосом протягивает один из них, другие не перестают улыбаться, демонтируя желтые зубы.
Словами не передать, как Шелли противно. Ее буквально выворачивает от этой вынужденной компании. Не желая даже говорить с этими мужланами, она направляется на небольшую кухоньку, где под пристальным взором включает конфорку, наклоняется и подкуривает от огня.
http://68.media.tumblr.com/6290e2addbb9016d3c4876b7f62a724d/tumblr_nkbgkbQ7Ym1s9nttjo1_r1_400.gif
Пока мужчины переговариваются, она стряхивает пепел в мойку и справляется с первой сигаретой за шесть жадных тяг. Уже тянется к пачке за второй дозой никотина, но из-за двери раздаются маты Пола. Кажется, пару секунд назад он зашел в другую комнату. Потом дверь распахивается и рыжий, докуривая, тычет пальцем в одного из мужиков:
- Роб, мать твою, еще раз ты блять оставишь свою шлюху в моей комнате - будешь до конца дней своих жалеть. То есть недолго, выродка кусок. Я отнес ее в ванну, барышне срочно нужен душ. Разберись, - и, жестом позвав Шелли за собой, он скрылся за дверью.

"Его" комната кажется чище всего, что она видела за последние пол часа. Любовно выставленные кассеты и пластинки, старые кроваво-красные обои, телевизор, кровать, диван и столик возле него, пару шкафов - ничего лишнего, ничего особенного. Правда, попадая внутрь и слыша щелчок замка, можно почувствовать себя в клетке.
Пол снимает с Шелли пальто, подталкивает в сторону дивана. Паника нарастает - ее как будто продали какому-то мужлану при деньгах, а может и пяти сразу. Воображение рисует не самые приятные картины. Девчонка напряженно выдыхает, когда рыжий целует ее в шею и медленно спускается к вырезу платья.
Мужчина резко отстраняется и стучит кулаком о мягкую обивку. Издает короткий злобный рык - Шелли уже готова к худшему, потому что понимает, что от тяжелой руки ей никуда не деться. Но Пол вдруг начинает покрывать едким матом своего дружка и говорить, как его задолбало прикрывать его задницу. Встает, делает несколько кругов по комнате.
- Мне нужно немного расслабиться, - он останавливается возле одного из шкафов, - тебе тоже. Наркотики ведь пробовала?
- Да, - отвечает немного неуверенно, ведь совсем недавно вспомнила о жучке.
- Есть какой-то любимый? Как часто вообще употребляешь?
Деваться некуда. Можно, конечно, врать, но как бы не завраться, ведь они уже говорили на похожую тему.
- Чаще всего траву с метамфетамином.
- Хороший выбор, - усмехается рыжий, давая возможность не отвечать на второй вопрос. - У меня есть кое-что получше. Только для тебя.
Он достает небольшую коробку, ставит ее на столик у дивана и начинает методично что-то раскладывать. По правую руку первым опускается тонкий шприц.
Шелли кажется, что хуже уже быть не может. Что вот эти четверо, да и он - пятый - ад, а уж если найдет жучок, то можно и вовсе прощаться с жизнью. Но эта тонкая иголка вызывает в мозгу какой-то первородный ужас.
Время от времени глотая таблетки, кладя под язык тонкие марки и бомбочки экстази, выкуривая всевозможными способами траву и нюхая белый порошок, Вудс зареклась колоться. Во всех смыслах это было худшим из вариантов.
- Это для меня шприц? - истерику в голосе теперь скрыть невозможно. Но не очень проницательный Пол, методично перерывающий коробку с наркотой, списывает все на то, что девчонка протрезвела и стала слишком трусливой. А еще зажатой и скованной, надо было больше в нее вливать.
Он ей поможет расслабиться. Так поможет, что она до конца жизни не забудет.

[NIC]Shelly Woods[/NIC]
[STA]only one step and you'll burn[/STA]
[AVA]http://s8.uploads.ru/t/tO3uG.gif[/AVA]

+1

8

[AVA]http://joxi.ru/n2YvenvtjkewGA.png[/AVA]
Переступая разделяющую полосу света навесного фонаря, вылизывающего желтым языком площадку заднего двора, Коул надевает перчатки.
Однажды дактилоскопия найдет выход против этого нелепо примитивного и действенного трюка. Когда-нибудь – не сегодня.

Было достаточно времени задуматься – какого черта, шериф. Какого дьявола, что он вообще здесь делает - пытается исправить старую ошибку? Обезопасить свою жизнь, окончательно опреснить и расставить последнюю точку над последний i, почерневшей и прогнившей в выгребной яме прошлого, чтобы можно было расслабиться, окончательно заплесневеть в обывательском шлаке?
Он редко чувствовал себя не то чтобы жаждущим вкуса от жизни – да просто еще живым. Пара затяжных запоев, неудержимых, до полного блэк-аута; пара драк с оказывающими сопротивление нарушителями, когда выход гневу дается с щедрой подачки закона – сломанными запястьями, челюстями, разбитыми о капот скулами; пара оргазмов с этой несовершеннолетней наркоманкой.
Из года в год – как пережеванная масса, сутками из раза в раз обмусоленная коровья жвачка. А сейчас чувство реальности происходящего и толчком в спину – необходимость принять решение.

Когда соседского мальчишку волей случая сбил проезжающий грузовик, не ударивший по тормозам вовремя на перекрестке – в школьный актовый зал был впихнулся чуть не ли весь город. Коул дежурил у входа – не отвертеться. Подростки тихо гудели, неумело еще пряча досаду и скуку. Директор толкнул вдохновленную речь – писал всю ночь, под стрекот радионяни и стакан дешевого джина, - отбив почести главного рифмоплета у почтенного пастора. «В жизни есть только два момента истины, пред лицом которых мы предельно честны с собою и миром», - вещал он тогда. – «В первый раз, когда мы рождаемся, и в последний, когда умираем».
Нет, не во второй. «Только два; во второй, когда умираем» - так он сказал тогда, но в памяти Коула отчетливо отпечаталось бунтующее «последний». Потому что между днем, когда ты получаешь жизнь, и днем, когда ее отдаешь, кому-то удается вместить еще один: день, когда ты ее отнимаешь.
Или не один.

***
«Прости, приятель, но лучше бы тебе было оставить мою пропажу на видной полке и запереться тихо с пьяной старшеклассницей в дальней комнате.»
Нет, серьезно. Как он собирался все это провернуть? Перерыть весь дом, как в женушкиных обеденных мелодрамах, перетряхивая ящики с бельем и секретеры? Вскрыть топором Сундук С Сокровищами в темном подвале?
Если он не сможет уничтожить улику – уничтожит хотя бы свидетеля. В этом раскладе (не желаемом, но вполне вероятном) чем больше дури найдут в крови в процессе аутопсии тела Шелли Вудс, тем легче будет объяснить насильственную смерть от ее руки слишком разошедшегося одноразового любовника.

Его неожиданно мутит от представленной идеалистической картины: шериф Коул, воплощение местечковой справедливости, входит в хижину и, пока пьяный ушлепок чпокает на прокисшем матрасе обколотую малолетку – ЕГО обколотую малолетку – забирает и прячет во внутренний карман (восемь лет спустя, ничего не меняется, только в подкладке на этот раз ни единой прорехи) миниатюрную, почти священную, тонкую серебряную чашу.
«С любовью, Сара».
С рассветом Шелли Вудс (он никогда не звал ее мысленно по имени, только этой_девчонкой, этой_мерзавкой) выбирается из лесу и, проклиная весь жестокий мир и до блевоты надравшись приключений на ближайший год до окончания старшей школы, попутками добирается до дома.
Такой идеальный план он просчитывал?
Четверо (плюс шлюха в ванной – пятеро) свидетелей совершенно не входили в расчеты.

//
Он входит в здание. Контрольным в переносицу: первый тяжело оседает на пол, опрокидывает стул. Второй инстинктивно бросается вперед, секунда – орет от боли на полу, вцепившись в простреленную голень, секунда – замолкает. Третий и четвертый достают стволы: пьяный палец мажет по курку, рикошет дырявит ближайшую стену. Деваха из ванной орет в дверном проеме, стекает лужей мыльного ужаса на пол, сминает в кулаках серое полотенце. Это отвлекает на нужные доли секунды Коул выбивает запястье, перехватывая ствол четвертого, из него успевает приложить третьего – три прямых в ребра, без шансов. Короткая, рваная схватка в рукопашную – двенадцать секунд спустя четвертый подпирает стену, закатив к потолку стеклянные глаза. Пока они возились на полу, взмыленная баба успевает сбежать.

Оттирая окровавленную ладонь о брюки, Коул проходит по засоренному коридору, толкает крайнюю дверь. Девчонка разметалась по затертой тахте: юбка выше бедер, драные чулки, стелка бежит от пятки под колено. Рыжий – привалился сверху, мнет мозолистыми лапищами грудь, пачкает светлый кружевной лиф, еще бледнее – белая рука, безвольно свисающая с края покрывала, на сгибе локтя – чернеет свежий синяк от иглы…
//

…В микрофоне бормочет какофония шумов – глухое сипение, неясные звуки борьбы и перепуганные всхлипы. Если вертихвостка стала бы ждать чудесного момента, когда ее примчатся спасать – сейчас пришло бы самое время.
Колу раздраженно хмурится, ёжится от порыва шквального ветра и глушит сигнал. Перчатка тянется к кобуре и достает не табельный – другой, перекупленный с рук – пистолет.

В трех десятках метров от заднего двора – дровяной склад. Амбар, беспорядочные горы поленьев. Застрявшая и брошенная в сердцевине пня старая бензопила. Проставляясь мысленно верткой сучке-удаче, Коул находит к инструменту ожидаемые две канистры горючего.

Взрыв глушит звук выстрела. Пожар на выкуривает их на задний двор меньше чем за полминуты. Темной тенью Коул просачивается внутрь.

Отредактировано David Cole (2017-10-10 03:51:47)

+1

9

[mother mother - waiting for the world to end]

- Ты этого никогда не забудешь, милая.

Back in the head where I see red
Where the beast and the beauty coalesce

На идеально-чистый стол опускается шприц, ампула, порошок в маленьком пакете, еще пару предметов, назначение которых сейчас не вспомнить. Руки мужчины сосредоточенно, методично отбирают нужное, геометрически правильно раскладывая все это перед ними.
Руки Шелли ходят ходуном. Ее пробирает дрожь, предательски трясутся плечи, колени прибиты друг к другу намертво - не разогнуть.
Завтра ей надо поговорить с Бобби. Серьезно, обстоятельно, возможно в последний раз. Она долго тянула, но сейчас вдруг поняла, что пора.
Послезавтра нужно заскочить к Коулу с утра пораньше. Провернуть ключ в замке, раздразнить, стоять на коленях на твердом полу, потом не забыть натянуть колготки поплотнее, чтоб скрыть синяки. Пропустить все уроки к чертовой матери, сидеть в дайнере с горячим латте и куском пирога, болтать с Джонзом о том, что она скоро устроится к ним в участок секретаршей. Искренне смеяться над его нелепыми шутками.
Через пол года выпуск. Она может уехать из города, а может и остаться. Каждую ночь, глядя в потолок своей идеальной комнаты, она не может решить, что делать дальше. Ведь уверена, что создана для чего-то большего. Чувствует в себе силы, знает, что способна, что только возьми да направь ее властной рукой в любом направлении и она все перевернет верх дном.
Судьба пока не направляла.

●●●

Зато направлял он.
Не часто, но ощутимо. Впрочем, до сих пор никто не заподозрил "свою в доску" Шелли, никто не подумал на красавицу Шелли, что именно она закладывает треть нелегальщины, проходящей по их небольшому городку.
Малолетняя Вудс не боялась последствий, не считала себя виноватой, когда очередного хорошего знакомого ловили с поличным.
Она всегда чувствовала себя в безопасности, хотя и знала, что на самом деле водится не с шайкой наркоманок и их дилеров, а с самым опасным человеком Таун-Спрингса.
Может быть, это возраст. Излишняя самоуверенность. Шикарный секс и ответный инстинкт выбора лучшего партнера. Может быть, это те мелочи, в которых читалась жесткая, не оставляющая права выбора, забота. Или снисхождение в тот единственный раз, когда Коул мог сломать ей жизнь.
Она без раздумий села в машину к этому рыжему, потому что уже больше полугода безотчетно верила шерифу своего города.

I’m just waiting for the end of the world
End of the whole wide world

Верит даже сейчас, хотя руки продолжают дрожать; игла, как влитая, становится в шприц, ампула раскалывается ровно по очерченному линией контуру.
Она больше не может терпеть, не может прокручивать в голове последствия таких наркотиков, не может придумать, как будет перебарывать ломку.
Ей нужна прежняя жизнь. Ее ведь все, по сути, устраивало.
Шелли закрывает глаза, глубоко выдыхает, и резко кидается в сторону. Задевает стол - что-то падает на лысый ковер, что-то разливается по гладкой поверхности. Второй рывок - к двери. Ключ уже в руках, но никак не хочет попадать в замок. Пол поднимается на ноги, улыбается как-то сально и особо не торопится. Он будто крепнет в своих догадках: «Да посмотрите же на эту нервную, пугливую девчонку. Нахрена же ты садилась ко мне  машину, милая, если не готова стерпеть все, что я с тобой сделаю?»
Шелли резко снимает туфлю с правой ноги и бездумно заряжает ею в надвигающегося мужчину. Каким-то чудом она попадает ему каблуком в глаз (не видела бы своими глазами - никогда бы не поверила). Он недовольно мычит, прикладывая ладонь к лицу; ключ вовремя проскальзывает в замочную скважину - она оказывается в коридоре. Вторую туфлю оставляет там же и ныряет в одну из соседних комнат. Закрывается изнутри.
Мысли работают до одури четко. Через главный вход не выйдешь, там четверо. Даже если успеет выбежать за пределы дома - они нагонят чуть погодя. Босиком по лесу - не лучший вариант, до города очень далеко, в лесу, если не набредет на каких-нибудь недружелюбных зверей, точно околеет.
Хотя этот вариант все равно кажется более привлекательным, чем то, что ждет ее после укола.

●●●

Позапрошлым летом в ее компании была некая Мэй, отправляемая в Таун-Спрингз на летние каникулы, дабы родители наконец отдохнули и вдоволь натрахались. Мэй жила у тетки и была абсолютно взбалмошной семнадцатилеткой. Курила по три пачки в день, пила все, что продавали в крохотном магазине на отшибе (а ведь тогда в барах сидеть было еще стремно), ну и принимала все, что могла раздобыть. Казалось, что в своем родном городе она только этим и занимается: с утра пораньше видишь ее с сигаретой, днем - с бутылкой, вечером - в лучшем случае с косяком. Шелли тогда грешила и первым, и вторым, но травку пробовала только раза два. Это был не самый лучший опыт, да и без того она многого навидалась. А в позапрошлом августе ее впечатления перевалили через край.
Тетка уехала в другой город по работе - Мэй собирала всех. Абсолютно всех, кого могла, не только старшеклассников из местной школы, но и подзаборную шпану, и кого постарше. Последние шли с особым рвением, пряча во внутренние карманы всевозможные вещества для сбыта.
Шелли весь вечер танцевала и заливалась водкой. Целовалась то с одним, то с другим, через пару часов уже и не помнила, кто из них ей на самом деле понравился. Ворковала на одном из диванов с какой-то девчонкой, целовала ее в шею, поила виски с колой. Ее дернули совсем неожиданно, будто из пелены вырвали. Какой-то парень требовательно тащил Шелли наверх. В нем она узнала одного из тех, с кем сегодня зажималась, а потому отбрыкивалась до последнего, свято веря, что ее сейчас потащат в кровать. Но на втором этаже в ванной комнате ее ждала в крайней степени обдолбанная Мэй. Рядом валялся шприц. На сгибе локтя - едва различимая точка.
Ту ночь Шелли провела с хозяйкой дома в закрытой комнате. Громкая музыка на первом этаже глушила вой и крики, и слезы, и бьющиеся вазы, и сломанный телевизор, и раздолбанный о стену стул. Ничто не заглушит в ее памяти пот в три ручья, обезумевшие глаза, умоляющие глаза, стеклянные глаза, несвязную речь, как будто предсмертный хрип, выломанные конечности, невозможность нормально передвигаться и даже порой дышать. Шелли в ту ночь даже плакала. Вышла наутро вся в синяках, когда Мэй, наконец, уснула.
Она до сих пор помнила этот кошмар. Она бы ни за что. Никогда.

Give me fire, burning hell
Throw it on my paper trail
And I’ll watch as all the numbers go
Up in a cloud of dark and dirty smoke

Лучше по мерзлой земле голыми ногами.
Девчонка кидается к окнам, пытается их открыть - ни в какую. Делает круг по комнате, берет в руки небольшой магнитофон и разбивает чертово стекло. Осколки летят на пол, по краям большой дыры остаются острые сколы. Вылезти все равно не получится - пленка слишком толстая и вклеена в раму добротно. Осколком скорее можно порезать руки, чем прорезать отверстие в окне. Сюда бы нож...
Взгляд Шелли начинает тухнуть, но в тот же момент где-то неподалеку от дома раздается взрыв.
Спустя минуту на ватных ногах она выходит из комнаты. Тихо пробирается в гостиную - никого. Так же тихо крадется... нет, не к заветной двери, а к кухонным принадлежностям. Она прекрасно понимает, что при любом раскладе ее могут поймать. У них пять пар ног, машина, скорее всего оружие. У Шелли - ничего, кроме красивой мордашки, идеальной фигуры и слабеньких девчачьих рук. Но здравый рассудок не отступает от своего, - из пяти ножей она выбирает лезвие средней длины, достаточно прочное и хорошо заточенное, с удобной ручкой. Остальные сваливает в щель между старой плитой и мойкой.
Из коридора выходит Пол. Один глаз закрыт, в руках - пистолет, и только его владелец знает о том, что впопыхах после взрыва он так и не смог найти к нему патроны. Мужчина поднимает ствол и целится в Шелли:
- Ну что же ты так испугалась, - почти ласково бормочет он, затем резко меняется в лице. - Какого хуя я должен гоняться за тобой по всему дому? Только не говори, блядь, что тебя впервые привозят к себе мужики.
- Меня впервые пытаются накачать каким-то дерьмом из шприца.
Пол злобно пыхтит, обходит, подходит ближе. Видно, что ему не хочется попадать под случайный мажущий удар ножа. С другой стороны, эффект огнестрельного налицо - малолетняя Вудс не шевелится и даже дышит украдкой.
- Ты ведь употребляешь. А я не люблю брыкливых и инициативных в постели. Пора переходить на что-то более серьезное. Попробовать получить настоящий кайф.
- Я не наркоманка!
Это железное утверждение Шелли буквально выплевывает, с презрением и желчью. Она свято верит в то, что между ней и ее сколовшимися подругами лежит тонкая, но очень четкая грань - свобода выбора. Свобода неделями пить в барах и не притрагиваться даже к травке, бережно спрятанной дома. Свобода спасаться этой же травкой от бессонницы и кошмаров. Возможность отказать. Позволить себе попробовать самый белый порошок в своей жизни, танцевать всю ночь, как в последний раз, а на следующий день сказать твердое «нет».
Окна, заклеенные тяжелой пленкой, как будто светятся снаружи.
Шелли не помнит, кто заставил ее сюда приехать.
Шелли не думает о Коуле вообще, его сейчас нет, сейчас он где-то далеко, в городе, спит в постели со своей нелюбимой женой, ворочается, мучается от тревожных снов. Она в этом почти уверена, потому что единственное, что сейчас важно - выбраться отсюда. Своими силами.

Пол медленно приближается и хочет кинуть в девчонку еще пару едких фраз, но дверь на другом конце комнаты открывается слишком громко в повисшей тишине.

[NIC]Shelly Woods[/NIC]
[STA]only one step and you'll burn[/STA]
[AVA]http://s8.uploads.ru/t/tO3uG.gif[/AVA]

+1

10

[AVA]http://joxi.ru/n2YvenvtjkewGA.png[/AVA]
«Ты думаешь, есть две чаши весов. А на самом деле, у этих весов только одна чаша. Есть только одна чаша, и на ней ничего не взвешивают, из этой чаши пьют. Пьют свою жизнь. Каждый свою жизнь. И не нужно превращать Грааль в продуктовые весы.» ©
Что-то такое сказала она ему тогда. Что такое сказала она ему тогда? Что такое, что стало чертой и отправной точкой, что сделало его лезвием в его руках, просто чертовым лезвием, опасной бритвой, которой она смиренно провела по собственному запястью?
Что такое она сказала, не говоря, облекая свою жизнь, его жизнь, весь окружающий мир без его, мира, на то согласия в метафору, блестящую драматичную метафору, облекая простые житейские чувства – в сакральный смысл, а краденую из папочкиной приходской коллекции чашу для причастия – в гравированное клеймо, прижатое к его рукам?
«Ты трус».
Ты трус, Дэвид, ты боишься. Боишься себя, боишься мира, в котором живешь, боишься выделиться и рискнуть всем ради единственной ценности, которая есть в твоей никчемной жизни, в ней есть любовь, наша любовь, но ты в нее не веришь.
Что-то такое сказала она тогда. Что такое сказала она тогда?
Пальцы на горле, слабые девичьи кулачки, сдавленный хрип. В мерзлой земле не вырыть глубокой могилы.
Ты трус, Дэвид.

Но она ошибалась. Папочкина дочка из приходской школы с тонким крестиком на груди и васильковыми глазами нетронутой лани, стонавшая громче и требовавшая дольше любой мотельной шалавы с многолетним стажем; вежливая, приличная девочка, справлявшаяся о делах и здоровье его жены с нездоровой, подчеркнуто-искренней участливостью.
Она придумала им любовь, и, может, что-то было; может, он хотел для нее чего-то, хотел для нее чего-то иного; может, он пришел бы к мысли – позже, потом, попробовать сначала, попробовать разрушить все, что выстроил, и начать заново. Но она придумала им Любовь, как образ, как символ, как идею и смысл жертвенности, как алтарь, на который сама добровольно взошла. Все с тем же невинным оленьим взглядом. Все с теми же до ярости животной пустыми, театральными метафорами.
«С Любовью, Сара».
Она придумала себе высший смысл великой жертвы и заставила его выполнить грязную работу.
Вот и все, что произошло.
Вот и все, чем Коул мог бы оправдать себя, чем оправдал бы сполна, если бы когда-либо, хоть раз, испытал в этом необходимость.
Но мир его был проще. Мир его лежал за гранями любых чаш – и тех, в которых подносят разведенное вино на золоченой ложечке, и тех, на которых Фемида взвешивает морально-этическую справедливость.
Мир его был проще, и в нем семья была семьей (получающей положенную порцию опеки и отдачи, что бы он ни желал и ни чувствовал), долг был долгом (данным словом и взятым обязательством, что бы оно ни значило), деньги были деньгами (они не пахли и шли в руки тому, кто умел выцеживать их по обе стороны законности), а любовницы оставались любовницами – объектами страсти, интереса или просто шлюхами.
А+B+C+D = постоянство. Неизменное – фундамент, который никто и ничто не способно пошатнуть. Он не был трусом - он не пускал в свой простой до безобразия мир ничего, потери чего мог бояться. Страх не входил в элементарную арифметику его жизни.
А Шелли Вудс – входила. Вписывалась канонично, как сахарная посыпка на утреннем пончике: ярко, вкусно и исчезает первым.

***
Звук снимаемого предохранителя всегда возводит стену тишины. В любом гаме, склоке, драке этот слабый щелчок, как маркер, делит время на до и после. Клонит те самые весы к принятому решению.
Выстрел уже положен на чашу, вопрос лишь, от чьей руки и кому он достанется.
- Не двигаться. Оружие на пол.
Коул входит в кухню и одним присутствием делит накал опасности на до и после. Девчонка тяжело дышит, но в ее сопении теперь больше злости, чем страха. Больше возмущения – смешного и необоснованного, как любые претензии марионетки ведущему нить кукловоду.
- Руки за голову. На колени. Медленно. Лицом к ней.
Рыжий детина грузно оседает на пол. По массивному затылку стекает капля пота – как в замедленной съемке, скатывается в замусоленный воротник. Коул медленно обходит сцену действия по кругу, как словно желая оказаться лицом к лицу с противником.
Он уже насмотрелся на эту харю еще тогда, из тени в баре, и больше не желает.
Девчонка вздрагивает, когда он обхватывает ее сзади за талию. Сердце бьется истерично о тонкие ребра, стучит ему прямо в напряженные мышцы предплечья. Не нужно быть семи пядей, чтобы понять: это не объятие. Не даже понимать, чтобы почувствовать: одно неверное бунтующее движение – и тебя переломят пополам, сомнут, как негодную самокрутку.
Нажатием он заставляет ее бросить нож и вкладывает в неумелую руку пистолет. Направляюще кладет перчатку поверх ее запястья – черное на белом. Дуло, нацеленное в упрямый широкий лоб, едва заметно подрагивает. Дергается из стороны в сторону на доли такта.
Коул велит:
- Жми на курок.
Успеваем ли она понять? Успевает ли испугаться? Успевает ли внутренне, мысленно, подчиниться, прежде чем Коул сам прижимает ее палец к механизму?
Тело рыжего Пола бесполезным кулем падает на пол.

***
Soon I'll come around
Lost and never found
Waiting for my words
Seen but never heard
Buried underground
But I'll keep coming

Они будут приходить снова и снова в его будни: концепции справедливости и милосердия. Будут продолжать возвращаться в его жизнь и стучать  в него, как Иисус в бронированную дверь с иеговистских листовок. Приходить - и уходить ни с чем. Как волны на берег, где вместо податливого песка – мертвый скалистый камень.
Он ненавидит это общество? - и слепо следует всем его шаблонам и  требованиям. Он ненавидит это общество? - фарисейство, потому что ненависти к себе в нем нет, и не было никогда, и не станет, но это общество – это общество - сделало его таким. Он идеально в него вписывается, каждым пороком, каждой неровной гранью является его идеальной частью.
И потому – инструмент. Механизм, ограняющий, направляющий или уничтожающий при поломке другие, менее крепкие шестеренки.
Вот и все.
Нет добра и зла, черного и белого, никаких чаш весов и золотого грузила справедливости посередине – есть только факты.
Его план, с огрехами, но в целом все же почти по пунктам реализованный. Ее образ для свидетельства. Ее отпечатки на оружии. Ее мотив. Ее преступление.
Остальное – несущественные детали. Свидетели, которые вероятнее всего дадут дёру и не рискнут вмазываться в «мокрое» дело – эти скорее вмажутся на запасной точке, счастливо забывая менее везучего подельника.
Он представил, как входит утром в свой кабинет, делает глоток из остывшей кружки, принимает отчет дежурного копа. Как берет это дело. Как выезжает на осмотр места преступления. Как привычно равнодушно-хмуро заполняет глубокой ночью бюрократические формы.
Пройдет ли дело как исчезновение несовершеннолетней? Побег с места преступления? Похищение неизвестными?
Заголовок на первую полосу: «Кто подставил Шелли Вудс?»
Если все пройдет под его юрисдикцией, не будет причин давать делу ход, как и широкую огласку. Он будет расследовать его четко, исполнительно, как исполняет любую служебную обязанность. И прикроет лавочку, как только поутихнет первая волна.
Даже вероятная явка ФБР не станет серьезной спицей в колеса.
В больших городах маленькие девочки творят страшные глупости еженедельно. В маленьких – каждая становится звездой порочного, скверно-образцового небосклона.
Шерилин Вудс, местная знаменитость. Или Шарлотта?
Коул поймал себя на том, что не помнит ее настоящего имени.

***
Иногда не иметь выбора – тоже выбор.

Времени мало: убираться надо быстро. Он относит ослабевшую девчонку в машину на руках. Опускает на заднее сидение, отводит со лба прокуренные, слипшиеся пряди – жест кажется неуместным и каким-то отцовским. Так успокоят покровительственно набедокурившую дочь – скупо, но надежно, обещанием «все будет хорошо».
Если бы его родная выросла в такую, как эта? Что, если бы? – Без «если бы». Не была бы такой. Не могла бы стать. Он отделал бы в живой стейк ее первого – и последнего – мудака, который бы не так к ней притронулся. Он бы выдрал кадык еще первому старшекласснику, который толкнут бы ей самый первый дерьмовый косяк.
Не от любви, не от заботы. Просто потому, что он – такое, что должен – так, что роли привычны и исполняются слишком давно – в этом ритме неохота менять ни такта. Так пожилой паре после 40 лет супружества становится поздно от миссионерской позы переходить к прелестям камасутры.

Will I kill you?
Он не собирается ничего менять в жизни, но все еще едет сквозь ночь и безымянную автостраду. Она один раз попросилась выйти – стошнило прямо у обочины. Коул подал воды пополоскать рот, полотенце с заднего сидения – равнодушно. Не глядя. Села рядом, прямая и натянутая, с чувством собственного достоинства, взявшая контроль над собой. Коул отстраненно внутренне любовался ее переменой, вместо показательного злого сердца нараспашку – какая-то новая, болезненная стойкость.
Он едет вперед. Она не спрашивает, куда. Она ему верит? Нет. Тогда почему?
Отсутствие выбора тоже выбор.
Он губит ее жизнь. Спасает ее жизнь. Снова губит. Снова спасает.
Бесконечные горки в парке аттракционов.
Снова плохо.
- Голова болит?
Он покупает ей снотворное, аспирин и бутылку водки.
Безымянная камера в безымянном мотеле. Синий неон. Широкая двуспальная кровать – для нее одной. Для нее, таблеток и спирта. Пачку на пачку на литр.
Ты ведь не думала, что сможешь сказать твердое «нет» передозу, как приставучей гадалке на старой площади?
Синий неон и синие губы, пара абзацев в некролог – уже не первые полосы, но тоже что-то.

Not so real.

Эта ночь крутит нервы в стальные тросы и никак не желает завершаться.
Will I kill you?
Will I kill you?
Will I kill you?

Он съезжает с лесной дороги и тормозит в подлеске. Кивком дает понять – выходи.
Девчонка ежится от холода, обнимает себя, жмется поближе к машине – страшно, до смешного, до глупого, и неясно уже чего боится толком – темноты, холода, неизвестности, пережитого.
Он прижимает ее к капоту. Ее сердце стучит истерично прямо в его ребра; до чего бы ни пыталось достучаться – глухо. Это не объятие. Это приговор.

Soon I’ll come around. I’ll keep coming.

Коул вкладывает пистолет в ее ледяную ладонь и наводя руку, упирает дуло под подбородок. Такою, с чуть запрокинутой головой и взглядом будто бы свысока на бога и черта, она снова выглядит прежней собой – Шелли мать ее Вудс, прекрасная и юная королева беспощадного социального днища.
Коул смотрит оценивающе, уже не как на человека – как на живую, неподвижную фотографию.
И велит:
- Жми на курок.

Отредактировано David Cole (2017-10-12 07:42:05)

+2

11

Up on my side, where it is felt
I pack a little pistol on my pistol belt
I think
I might be scared
Of the world and the way it makes me feel afraid

Today I coo, today I caw
I have a pistol party and
I kill ‘em all
I think I might be scared
Of the man and the men with their hands inside
And the women, oh, the women all they do is cry

I lose my mind

And I, well I found what’s best for me
And now I see no tragedy
And I, I found a burning rose
And now I won’t be packing little pistols

No, no, no more



THE END
[NIC]Shelly Woods[/NIC]
[STA]only one step and you'll burn[/STA]
[AVA]http://s8.uploads.ru/t/tO3uG.gif[/AVA]

+2


Вы здесь » Loki's Army » Архив эпизодов » Give me fire, burning hell


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC